22-11-2018 11:03

Как Майдан изменил мою жизнь

Нельзя объяснить смысл Революции достоинства тому, кто не понимает, что такое достоинство.

Российский писатель и журналист Аркадий Бабченко с самого начала событий, ставших Революцией Достоинства, был в их эпицентре.

Тогда, в 2013 году, когда все только начиналось, он так определял форму и цели этого судьбоносного для страны протеста:

Я долго не мог понять, с чем у меня ассоциируется Майдан. Это и не революция, и не беспорядки, и — уж тем более — не Болотная. Не «оккупай». Это и не война. И не протест как таковой — в его чистом виде. И даже не противостояние с властью, несмотря на баррикады и блокаду площади военными грузовиками.

Да, и протест, и революция — все это здесь есть, но это все — вместе, такой бульон из социальных и политических явлений, понемногу от каждого. Ни одно из которых не является превалирующим и не может характеризовать Майдан полностью.

Но сегодня, глядя на концерт, многотысячную толпу в три часа ночи, даже и не собирающуюся расходиться, дежурство и пересменки на баррикадах, полувоенную организацию, армейские палатки с надписями «первая сотня», «вторая сотня», перегораживающую Крещатик баррикаду, которую теперь именуют «Козацьким редутом» — понял.

Майдан — это Сечь. Та самая Запорожская Сечь, о которой мы все читали у Гоголя.Майдан — это территория воли.

Не свободы и не вольницы, а именно воли — это украинское слово лучше всего характеризует происходящее здесь.

И баррикады, которыми «протестувальники» оградили свою площадь, защищают не этот конкретный клочок земли, а именно саму их «волю», их право жить так, как они хотят сами, а не так, как им навязывает власть.

Аркадий Бабченко

Евромайдан. Хронология в ФОТО

Самый запоминающийся момент в истории этого события тогда он описал так:

Вообще, самое интересное, самое запоминающееся здесь, это, конечно, люди.

Парнишка восьмидесяти сантиметров ростом, который в утро блокады подошел к нам, группе журналистов, остановился и сказал: «Пацаны, мне страшно». Так и сказал, по-русски.

Девушка, которая стояла перед баррикадой, смотрела на когорты и фаланги обезличенных людей за плексигласовыми забралами, и плакала. Ей было очевидно страшно, но плакала она, по-моему, не от этого. А от ощущения, что ее страна перешла какую-то черту и обратного пути после этого шага уже не будет.

Народный депутат на баррикаде на Лютеранской, когда она затрещала под напором щитов силовиков, взобравшийся наверх и призывавший солдат не исполнять преступные приказы, не проливать кровь, потому что добровольно люди все равно не уйдут.

Священник, ведущий поющую гимн колонну к администрации президента, к кордонам полиции. Рука с крестом над касками и шлемами штурмующих и обороняющихся, светящаяся в смешавшемся в единый клуб пару от дыхания тысяч ртов.Пастор в Лютеранской церкви, молодой и улыбчивый, устроивший в своем храме медицинский пункт.Добровольная санбригада около самой администрации, там, где было побоище и где ждали его повторения — спокойно, уверенно и без страха — две девушки и парнишка, совсем молодые, лет по двадцать.

Ветераны Афганистана, вставшие цепью перед баррикадой и первыми принявшие на себя удар атакующих, и даже какое-то время теснившие их, призывающие людей над подмогу. И эти люди, лезущие через баррикаду и впрыгивающие в толпу, занимая в ней свое место и давя всей силой на пришедшую сверху, от Банковой, темную бронированную массу.И толстый щекастый паренек, с которым нас придавили-таки к баррикаде в какой-то момент и который, уперевшись ногой, давил и давил спиной щиты, громко крича.

Отрезанные от своих и зажатые в окружении несколько спецназовцев, прижатые обороняющимися к парапету, вставшие в «черепаху» и загородившиеся щитами — по-моему, они уже так же готовы были умереть за что-то свое, за свой приказ, как и те, кто их окружил, готовы были умереть за свою свободу.

Погибшие 18 февраля на Майдане и обстоятельства их смерти

И — организованный специально для них коридор, чтобы дать им возможность уйти к своим, под скандирование тысяч глоток «мирный протест! мирный протест! мирный протест!», и их отступление.И грохот сотен одновременно поставленных на брусчатку металлических щитов по команде «щиты на землю!»И крик, и звон, и грохот, и рев команд, и вскинутые на строем кулаки в обозначении задним рядам знака «стой» — весь тот неповторимый шум, который создают сошедшиеся сила на силу тысячи человек.

Но больше всего мне запомнилась женщина лет пятидесяти. Она стояла в сторонке, около палаток, и как-то не лезла на глаза со своим плакатом, хотя обычно все тут стараются донести свою мысль. Да и плакат у нее был — обычный кусок ватмана. Только написано на нем: «Мы, матери, можем не бежать от дубнок. Мы можем бежать на автоматы. Хотите?»

Спустя четыре года Аркадий Бабченко пишет, что это были одни из лучших дней в его жизни – этот Майдан изменил его навсегда:

Сказать, что Майдан изменил мою жизнь - это ничего не сказать. Круче человеческую жизнь может изменить только уже непосредственно смерть, но у меня пока еще не судьба.

Ни дня, ни минуты, ни секунды никогда ни о чем не жалел.

Одни из лучших дней моей жизни.

Украине удалось то, что не удалось еще ни одной стране. Ни одной! Все страны Восточной Европы и те из стран Западной Европы, что попали под имперскую пяту, смогли вырваться из-под ней только тогда, когда начинала разваливаться сама империя. Польша, ГДР, Финляндия, страны Балтии, Кавказ - вырывались только тогда, когда империя становилась слабой.
Украина - единственная, кто вырвалась из Мордора на пике его очередного взлета к могуществу.

Единственные в Европе.

Единственные в мире.

Никто. Не смог. Сделать. То. Что смогли. Мы.

В те дни в том месте собралось невероятное сообщество совершенно уникальных людей на планете. Это были лучшие люди, которых я встречал в своей жизни. Не за колбасу. За свободу. За достоинство.

Люди готовы были умирать за свое человеческое достоинство. И умирали. И победили.

И когда после этого я сталкиваюсь с очередным пароксизмом меншевартости, меня перекособочивает, как ногтем по стеклу.

Еще раз: Никто. В мире. Не смог. Сделать. Того. Что смогли. Мы.

А не жалеешь? Ведь мог бы сейчас относительно нормально и сытно существовать...

Ты так ничего и не понял, дружище. Я был рожден рабом. В Империи. И всю жизнь был рабом.

И только там на четвертом десятке обрел свое достоинство.

И рабом я больше никогда уже не буду.

А теперь иди. Нам больше не о чем разговаривать.

Как замечательно сказал кто-то вчера в ленте - я не смогу объяснить тебе смысл революции достоинства, если ты не понимаешь, что такое достоинство.

За два месяца, проведенные мной на Майдане, я готов отдать еще пять лет страха, травли, прессинга, беженства, расстрелов, бункеров и спецопераций.

Плевать. Я уже победил.

Я ТОГДА уже победил.

Все.