12-06-2018 07:00

Уничтожение документов о ГУЛАГе: халатность или преступление?

Историческая правда уничтожается, согласно инструкции по организации архивной работы в система МВД России

Впервые о братьях Григории и Фёдоре Чазовых мы узнали из книги новосибирского историка Алексея Теплякова «Процедура: исполнение смертных приговоров в 1920–1930-х годах». Григорий был тем счастливцем, кому не просто удалось чудом в 1938 году выжить после собственного расстрела в Кемеровской (в то время – Новосибирской) области, но и добраться с помощью своего родного брата Фёдора до московской приёмной всесоюзного старосты, председателя ЦИК СССР от РСФСР, члена политбюро ЦК ВПК(б) товарища Калинина, с жалобой о произошедшем.

Братья полагали, что всесоюзный староста поймет, рассудит и прекратит творящийся беспредел. Григорий в прямом смысле слова выполз из горы трупов, воспользовавшись оплошностью исполнителей, перегруженных «процедурой». Увы, итогом обращения в приемную Калинина для братьев стал повторный, теперь уже гарантированный расстрел Григория (произведенный в Москве) и пятилетний срок ссылки на Колыму для Фёдора как «укрывателя беглеца» и «социально-вредного элемента».

Фальсификация отчетности об убийствах

Эта история так бы и осталась ярким эпизодом узкоспециализированной книги об эксцессах исполнения смертных приговоров в Западной Сибири, если бы дальнейшей судьбой Фёдора Чазова не заинтересовался российский исследователь Сергей Прудовский. Прудовский – человек, не первый раз взламывающий глухую эшелонированную оборону архивов российских спецслужб. Именно благодаря ему мы знаем сейчас о корпусе секретных приказов и инструкций (гриф секретности с некоторых в России не снят до сих пор), предписывающих сознательную фальсификацию сведений о расстрелянных органами НКВД в 1937–1938 годах заведомо невиновных советских гражданах.

Эти инструкции подробно разъясняют, как именно следует фальсифицировать сведения, в частности по регистрации смертей в ЗАГСах (с сознательным указанием неверной даты и причины смерти), а также (что особо по-иезуитски) как именно следует далее работать «средствами активных мероприятий» с родственниками расстрелянных людей, закрепляя разработанную легенду официальной ненасильственной смерти.

Если мы с вами думаем, что всё это события давно минувших дней, то смею вас заверить – это не совсем так; совершенные в прошлом «ошибки» до сих пор не исправлены.

фальсификация отчетов об убийствах
Комсомольская конференция Вокзального района Томска, где была расстрельная тюрьма. 1937 ⁠год. 

Как человек, ведущий свой собственный расследовательский ⁠проект, посвященный моему прадеду, убитому ⁠сотрудниками НКВД СССР, только лишь ⁠на примере одного дня – 21 января ⁠1938 года, дня его убийства в Томской расстрельной тюрьме – я документально показываю, что даже сейчас в ЗАГСе города Томска находится достаточно большое количество таких сфальсифицированных документов.

Думаю, что с аналогичной ситуацией можно столкнуться в абсолютно любых ЗАГСах бывшего СССР. И дело здесь вот в чем.

Инструкции по фальсификации сведений исходили из КГБ СССР (возьмем последнее название советского чекистского ведомства). Сами фальсификации производились «руками» МВД и работников ЗАГСа, но по прямой директиве и с оперативным сопровождением КГБ. После того как данные были «сгружены» (помещены в конечные ведомственные реестры), вместе с телами в секретных расстрельных ямах прятались и данные статистической отчетности. В случае возникновения проблем, скажем, поступившей жалобы – конкретная ситуация «поднималась» и могла быть пересмотрена (вносились исправления о достоверной причине и дате смерти), после чего вновь всё становилось тихо и спокойно.

Ловкость рук и никакого мошенничества, дело, мол, давнее, мы ничего не знаем (и вообще это были не мы, а другие сотрудники), а если есть жалоба – мы её рассмотрим и всё исправим, в соответствии с вашим запросом и нашими действующими должностными инструкциями. И точка.

Код машины и кванты памяти

Мы говорим здесь о бюрократической машине и это следует чётко понимать. Это просто механизм учета и исполнения директив, в ней нет ни моральной, ни этической оценки, это всего лишь функция, производная от политической воли ведущей политической силы.

Именно этот механизм и сообщил господину Прудовскому 8 мая 2018 года, что запрошенные им сведения в отношении Фёдора Чазова, высланного на Колыму сроком на 5 лет, «согласно совместному приказу МВД РФ, Министерства юстиции РФ, Министерства РФ по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий, Министерства финансов РФ, Министерства обороны РФ, ФСБ РФ, Федеральной службы РФ по контролю за оборотом наркотиков, Федеральной служебной охраны РФ, Службы внешней разведки РФ, Федеральной таможенной службы РФ, Федеральной миграционной службы, Государственной фельдъегерской службы РФ, Генеральной прокуратуры РФ от 12 февраля 2014 года “Об утверждении наставления по ведению и использованию централизованных оперативно-справочных, криминалистических и розыскных учётов, формируемых на базе органов внутренних дел Российской Федерации” уничтожены по акту №2 от 11 сентября 2014 года, в соответствии с пунктом № 402 Инструкции по организации архивной работы в система МВД России».

фальсификация отчетов об убийствах
Ответ Управления МВД по Магаданской области Сергею Прудовскому

Это прямая цитата, и я ещё сократил формулировку. Она напоминает код. Код машины. Именно так машина и работает.

Сообщение было «доведено» до заявителя начальником УМВД России по Магаданской области господином Серегиным, а если быть ещё точнее, то исполнителем Сидоровой. Ни к Сидоровой, ни к Серегину никаких претензий быть не может. Всё выполнено строго в соответствии с законом. Да и в чем могут состоять эти претензии и почему?

Учетная карточка, которую запрашивал Прудовский, содержит «номенклатуру движения» узника, в нашем случае Фёдора Чазова, в структуре исполнения наказания. Она важна именно потому, что в ней в наиболее концентрированном виде содержатся не только сведения о самом факте события, но и сведения о ключевых его этапах: куда, когда, кем был перемещён, где содержался и т.п. Это след.

В такой постановке вопроса появляется моральная грань. Это уже не просто учетная единица, но человек с историей. Нить экзистенции. Документ как эхо события. Спустя 80 лет братья Чазовы вновь преподносят нам отрезвляющее знание – обнажая бюрократическую машину. Благодаря им мы вдруг узнаём о том, что происходит уничтожение учетно-архивных карточек. Григорий совершил невозможное – выжив в расстрельной яме, сообщил о вопиющих запредельных событиях не только Калинину (как оказалось, зря), но и истории. Теперь Федор сообщает об уничтожении документов.

Есть, видимо, что-то, что невозможно уничтожить. Сколько бы людей не было втайне убито, сколько бы не было сожжено архивных документов по актам совместных приказов (в связи с истечением срока давности по хранению) – что-то всегда останется и засвидетельствует.

Меня занимает этот вопрос ретенции (сохранения в памяти приобретённой информации. – Republic), этого удержания, закрепления в документе чего-то. Чего? Почему? Каким образом? Зачастую, когда я работаю с биографическими документами на больших объемах данных, происходят какие-то совершенно фантастические вещи, мне их очень трудно объяснить. Видимо, в эти моменты включаются какие-то квантовые законы экзистенции.

Номенклатура архивных материалов, связанных с историей политических репрессий в СССР, как правило, состоит из следующего перечня:

1) архивно-следственное дело (то в котором содержатся протоколы допросов и выписки о расстреле);

2) акт о приведении приговора в исполнение и приказание к нему (документальное подтверждение самого факта убийства с именами исполнителей);

3) документ, на основе которого принято решение об убийстве (как правило – это протокол Тройки, Двойки или Особого совещания);

4) тюремное дело (содержит в себе сведения о содержании в следственном изоляторе или тюрьме, вплоть до расстрела или периода длительного заключения в лагере);

5) фильтрационно-проверочное дело (материалы о пересмотре дела и основания для реабилитации);

6) контрольно-наблюдательное дело (куда приобщаются все запросы и обращения, направленные в отношении подвергнутого репрессиям лица);

7) серия учетных карточек (оперативно-учетные, архивно-учетные и т.п. содержат данные о движении как документов, так и самого человека и историю работы с ним);

8) внутренние документы НКВД и КГБ (содержащие подробные инструкции и документооборот).

Любое вмешательство (на уровне частичного или полного уничтожения материалов) в любой из этих сегментов влечет за собой зачастую фатальные и необратимые последствия для сохранности данных и общей картины произошедшего.

Откровенно говоря, мне вообще совершенно не понятно, как в 2018 году на том уровне технического развития, на котором находится человечество, можно уничтожать какие-либо архивные данные?! Тем более такого класса, такой исторической ценности. В идеале вся эта номенклатура должна быть полностью открыта и иметь статус постоянного архивного хранения, т.е. храниться вечно без угрозы уничтожения. И не на бумажных носителях, а в цифровом виде. Реализовано ли это в России? Нет.

Почему? Потому что у российской государственной бюрократической машины совершенно особая внутренняя логика. Она не злая и не добрая; она специфическая.

Я полагаю, что приказ об уничтожении учетно-архивных карточек, который выявил Сергей Прудовский, был разработан внутри этой машины не столько со злым умыслом сокрытия данных, сколько просто по формальным признакам стандарта уничтожения архивных документов. Обратите внимание на перечень упоминаемых в приказе институций, по которым прошел этот самый приказ – это целый кластер, то есть приказ как бы обновил программу для этой части машины.

Скорее всего, мы имеем дело именно с формальным выполнением должностных регламентов, разработанных без учета критически важной российской исторической специфики – сохранения бесценных архивных сведений периода советской пенитенциарной системы. И всё это можно было бы действительно списать на банальную халатность, если бы это не было историческим преступлением.

Денис Карагодин, Republic